psychiatrick (ex_psychiat916) wrote in karatel_medicin,
psychiatrick
ex_psychiat916
karatel_medicin

Пытка психиатрией. Механизм и последствия. Часть 1

Семён Глузман довольно успешно прикладывает немалые усилия, чтобы сохранить память о злоупотреблении психиатрией в СССР. 4 февраля 2013 года на странице Глузмана на сайте LB.ua появились отрывки из интересной статьи. Данная статья публиковалась по меньшей мере три раза:
Адлер Н., Глузман С. Пытка психиатрией. Механизм и последствия // Обозрение психиатрии и медицинской пси­хологии им. В.М. Бехтерева, № 3, 1992. С. 138–152.
Адлер Н., Глузман С. Пытка психиатрией. Механизм и последствия // Вiсник Асоціації психiатрiв України, № 2, 1995. С. 98–113.
Адлер Н., Глузман С. Пытка психиатрией. Механизм и последствия // Социально-психологические и медицинские аспекты жестокости, № 1, 2001. С. 118–135.
Размещаю эту статью целиком, пользуясь тем, что содержащий её полный номер журнала выложен его издателем в открытый доступ.

Существование злоупотреблений психиатрией с целью репрессирования политических противников, инакомыслящих, к сожалению, неопровержимый факт для СССР. Сегодня мир получил возможность читать воспоминания прежних жертв карательной психиатрии, таких как В. Буковский, П. Григоренко, Л. Плющ.

История сделала крутой вираж. Нет прежнего СССР, внимание мира приковано к бурной политической жизни разделяющихся частей этой последней империи, некоторые бывшие диссиденты-узники оказались в законодательных и властных структурах своих суверенных государств. Но — только некоторые. Большинство тех, кто составлял костяк «тюремной оппозиции» в СССР, по-прежнему весьма малоинтересны общественности как в собственной стране, так и за рубежом. Постаревшие, больные, измученные люди, отдавшие лучшие годы своей жизни на противостояние молоху тоталитаризма, сегодня в одиночестве решают свои собственные проблемы. Или не решают их вовсе.

Наша работа преследует тем самым и совсем не научную цель. Мы хотим привлечь внимание к судьбе тех, кто ни по интеллекту, ни по образованию, ни по жизненным установкам не мог и не хотел быть избранным в парламент, писать воспоминания и т.п., но чья жизнь, чья судьба заслуживают внимания. Иногда, впрочем, требуется не только внимание, но и помощь.

Мы поставили перед собой цель исследовать состояние людей, освобожденных из психиатрических тюрем, людей, наказанных психиатрическим лечением исключительно по политическим мотивам. Нами использованы только те случаи, в которых необоснованность психиатрического ярлыка подтверждена комиссиями Всемирной психиатрической ассоциации, Американской психиатрической ассоциации, экспертами других стран или компетентными неполитизированными психиатрами в самом СССР.

Сбор материала для исследования представлял определенные трудности, типичные при обследовании людей, подвергшихся насилию с проявлением жестокости. Такие люди редко спонтанно рассказывают о пережитых потрясениях [22], болезненно реагируют на воспоминания ухудшением ночного сна, легкой депрессией, снижением коммуникабельности.

Всего исследовано 22 человека, из них — две женщины. Основным методом исследования было так называемое свободное интервью, но с выведением на интересующие нас темы. Кроме этого, мы опирались на официальные документы — как судебные, так и медицинские, письменные воспоминания, в том числе и неопубликованные.

Исследуемые нами люди находились на принудительном психиатрическом лечении в разное время в различных психиатрических учреждениях СССР в период с 1968 по 1987 г. Их возраст во время психиатрического заключения варьировался от 23 до 62 лет; 14 испытуемых имели к моменту ареста законченное высшее образование, 17 — имели семьи.

Для сравнения мы использовали источники, сообщающие о психических последствиях сходных стрессовых воздействий в другие эпохи и в других странах (т.е. в иных культурных традициях) [3; 6; 12; 15; 17–20].

Все нами исследованные люди были арестованы, а затем направлены на принудительное психиатрическое лечение исключительно по политическим мотивам. В большинстве случаев арестам предшествовали прямые конфликты с органами власти, потеря любимой работы, давление властей на членов семьи. Из 22 исследуемых лишь один в прошлом наблюдался психиатром по месту жительства по поводу невротического состояния, что никак не сказывалось тогда на его социальной адаптации и высокой профессиональной компетентности. У прочих какие-либо психиатрические эпизоды в анамнезе отсутствовали.

У семи исследуемых первому принудительному осмотру психиатрами предшествовали очевидные, косвенно документированные конфликты с представителями властей, связанные с поступками или политическими высказываниями. Обращает на себя внимание, что принудительному психиатрическому осмотру всегда предшествовали контакты с офицерами КГБ (естественно, по инициативе самого КГБ). Остальные пятнадцать были направлены на психиатрическую экспертизу после ареста, до этого каких-либо формальных контактов с психиатрами не имели.

Все 22 человека экспертными комиссиями были признаны психически больными и затем на этом основании определены судом невменяемыми и нуждающимися в принудительном лечении в стенах специальных психиатрических больниц Министерства внутренних дел. Pаспределение по диагнозам было следующим: параноидная шизофрения — 3, вялотекущая шизофрения — 11, сутяжно-паранойяльное развитие личности в рамках психопатии — 8.

Специфика условий «лечения» в специальных психиатрических больницах МВД СССP описана достаточно выпукло [4; 10]. Несомненно, что эта мера сугубо психиатрических репрессий была более серьезной, более устрашающей, нежели обычное, тюремно-лагерное заключение. Здесь власти применяли стрессовые воздействия гораздо более широкого спектра и более интенсивного действия. Все многообразие стрессорных факторов, которые ощущали на себе узники психиатрических тюрем, можно разделить на три вида.

1. Стрессоры физического характера.
а) Чрезвычайная скученность в камерах. Бывшие узники специальных больниц и международные эксперты свидетельствуют о том, что пройти между кроватями было трудно даже одному человеку. Говорить о каком-либо передвижении одновременно нескольких не приходится. Таким образом, узники были обречены постоянно пребывать на кроватях сидя или лежа, дыша спертым воздухом (отсутствие принудительной вентиляции в камерах повсеместно).
б) Грубая, однообразная, скверная пища. В советских пенитенциарных учреждениях скудный пищевой рацион традиционно является одним из наиболее эффективных методов воздействия на поведение узника. Но специфика психиатрических тюрем состояла в том, что узники получали пищи меньше, нежели в тюрьмах или лагерях, по одной очевидной причине: значительную часть содержимого общего пищевого «котла» съедали так называемые санитары, набранные для принудительной работы в специальных больницах из числа обычного тюремного контингента — преступников, осужденных за уголовные преступления к лишению свободы. Бывшие узники специальных психиатрических больниц сообщают также, что эти санитары при полном попустительстве администрации шантажом, угрозами и побоями вымогали у узников значительную часть продуктов питания, передаваемых в весьма ограниченном количестве родственниками с воли.
в) Отсутствие приемлемых условий для физической разрядки и пребывания на свежем воздухе. Предусмотренные ежедневные прогулки в течение 1 часа на деле сводились к тому, что узников покамерно выводили в небольшие тюремные дворики, совершенно лишенные растительности и какого-либо спортивного инвентаря. Бетон стен, асфальт под ногами, частая сетка из колючей проволоки сверху — таковы типичные условия для прогулок. К тому же время прогулок почти всегда произвольно сокращалось вдвое в соответствии с желанием администрации, но не узников (это облегчалось и полным юридическим бесправием узников, признанных психически больными, и отсутствием у них часов, что типично для всей советской пенитенциарной системы).
г) Самым тяжелым физическим мучением, по словам бывших узников, было отсутствие в камерах туалетов. Отправление физиологических потребностей допускалось только в установленное администрацией время суток и в строго предусмотренные для этого три минуты для каждого. Полагаем, нет смысла комментировать это... Достаточно лишь напомнить, что основную часть контингента составляли не диссиденты, а действительно тяжело больные, психически дефектные люди с разрушенными нравственными нормами. Следует также вспомнить, что все узники специальных психиатрических больниц в больших дозах получали нейролептики, отнюдь не ускоряющие перистальтику кишечника.
д) Несомненным физическим стресс-фактором были для узников и избиения, которым они подвергались со стороны уголовников-санитаров. Зачастую эти избиения были столь жестокими, что влекли за собой тяжелейшие последствия. Свидетели рассказывают и о конкретных случаях смертей в результате побоев, называют соответствующие имена.

2. Стрессоры морально-психологического характера.
а) Сам факт диагностирования тяжелого психического расстройства и необходимости интенсивного принудительного лечения являлся, несомненно, чрезвычайно сильным стресс-фактором для психически здоровых диссидентов.
б) Тяжелейшим моментом такого наказания являлось отсутствие конкретного срока заключения. Pегулярные комиссионные обследования (один раз в шесть месяцев) всегда проводились явно для проформы; решение об освобождении или хотя бы о переводе в более мягкие условия обычной психиатрической больницы принималось КГБ и лишь символически визировалось врачами и судом.
в) Значительным психотравмирующим фактором являлось понимание, что и после освобождения реальная жизненная перспектива фактически отсутствует, так как предстоял пожизненный психиатрический учет по месту жительства.
г) Пребывание в психиатрической больнице лишало узника элементарных юридических прав, неотъемлемых даже в тюрьмах и лагерях.
д) Тяжелые переживания об оставленных семьях также усугублялись в больнице; как рассказывал нам один из бывших узников специальной психиатрической больницы в Днепропетровске: «Я завидовал и семье Стуса, и семье Сверстюка, они могли гордиться, пусть и сквозь слезы, но гордиться.. А мои родственники не были семьей политзаключенного, мои были семьей сумасшедшего...».
е) Категорическое требование медицинского персонала, неприкрыто выполнявшего оперативно-следственные функции, отказаться от своих политических убеждений, подкреплявшееся резкой интенсификацией лечения шоками, нейролептиками и сульфозином, вынуждало многих узников-диссидентов прибегать в конце концов к идеологической мимикрии, демонстрируя «угасание бредовых образований».
ж) Несмотря на то, что в каждой специальной психиатрической больнице МВД находились одновременно несколько диссидентов, их никогда не содержали в одной камере. Каждый из них «лечился» в камерах с исключительно тяжелыми больными, совершившими тяжкие, омерзительные преступления. Общение с себе подобными диссидентам было запрещено, их уделом было годами наблюдать глубоких олигофренов, возбужденных кататоников и т.п.
з) Узникам специальных больниц запрещалось иметь в камере бумагу и ручку, строго ограничивалось поступление книг и журналов. Таким образом, было невозможно всерьез переключиться на какие-либо иные занятия, хотя бы временно отгородиться и от собственной горькой судьбы, и от невыносимого окружения... В тех случаях, когда узники начинали заниматься изучением иностранных языков, врачи немедленно констатировали «ухудшение состояния» и увеличивали дозы нейролептиков. Один из бывших узников, врач по профессии, рассказывал нам, что его лечащий врач серьезно пострадала, когда стало известно, что она принесла ему медицинскую книгу по его специальности, хотя бы таким способом пытаясь помочь коллеге сохранить свое «я».

3. Собственно медицинские стрессоры.
а) Первым в этом ряду бывшие узники называют эффект инъекций сульфозина. Как известно, сульфозинотерапию предложил в 1924 г. датский психиатр Зеродер-Кнуд для лечения прогрессивного паралича. Несмотря на отсутствие каких-либо серьезных исследований, на биохимическом или электрофизиологическом уровне подтверждающих терапевтическую активность сульфозина, это весьма специфическое средство применяется в СССР и сегодня [1, с. 157]. Откровенное использование пролонгированной сульфозинотерапии как метода наказания (интенсивные мышечные боли, изматывающий, астенизирующий пирогенный эффект) подтверждают все бывшие узники психиатрических тюрем.
б) Отдельные диссиденты и посещавшие психиатрические тюрьмы в СССР международные эксперты сообщают о практике атропинокоматозной терапии. Специальная медицинская литература в СССР подтверждает эту практику, сообщая и о значительной опасности этого архаичного метода лечения [1, с. 142—145].
в) Значительное число диссидентов, переживших принудительное лечение в психиатрических больницах, сообщает, что их подвергали мощному воздействию инсулинокоматозной терапии.
г) Терапия нейролептиками осуществлялась постоянно, изо дня в день, из года в год. Почти все бывшие узники сообщают, что выдаваемые им корректоры (с целью купирования или смягчения экстрапирамидных расстройств) часто под угрозой избиения изымались у них так называемым младшим медицинским персоналом, т.е. санитарами-уголовниками, использовавшими их с целью наркотизации.

Бывшие узники выделяют терапию нейролептиками как самый тяжелый фактор воздействия на них, и в связи с отчетливым немедленным действием, и в связи с непрерывностью и длительностью применения. Многолетний узник специальных психиатрических больниц (врач по профессии) так описал состояние психически здорового, спокойного человека после введения высокой дозы нейролептика мажептила (тогда — наиболее употребляемого): «Представьте себе огромную камеру, где кроватей так много, что с трудом пробираешься между ними. Свободного места практически нет. А вам ввели мажептил, и вы в результате испытываете непреодолимую потребность двигаться, метаться по камере, говорить, и рядом с вами в таком же состоянии с десяток убийц и насильников... а двигаться негде, любое ваше невыверенное рассудком движение приводит к столкновению с такими же двигательно возбужденными соседями... и так — дни, месяцы, годы».

д) Самоощущаемые изменения психики как результат действия медикаментов фиксировались всеми узниками. Страх, что эти изменения необратимы, что никогда не восстановятся прежний характер, прежние жизненные и профессиональные интересы, угнетал узника чрезвычайно. Врачи, как правило, скрывали обратимость этих изменений, старались фиксировать страх с целью модификации политических или религиозных убеждений узника.

Остается лишь добавить, что интенсивность использования собственно медицинских стрессоров — иными словами, интенсивность «лечения» — резко уменьшалась, если узники прибегали к своеобразной идеологической мимикрии, вынужденно сообщали о переоценке своих прежних взглядов, суждений, произведений. И — наоборот.

По аналогии с В. Франклом, описавшим психическое состояние узников нацистских концлагерей [6, с. 131], мы можем утверждать, что реакции заключенных в советских специальных психиатрических больницах имели три основные фазы: шок поступления, типичные изменения характера при длительном пребывании в больнице, реакция на освобождение.

Шок поступления. Здесь описания всех впервые попавших в условия специальной психиатрической больницы достаточно сходны. Наиболее яркое описание первой своей ночи там дал нам узник-врач; свое впечатление от всего увиденного и прочувствованного им тогда (вплоть до избиения санитаром) он определяет как острую реакцию ужаса. Четыре человека сообщили нам, что именно тогда, в первые часы и дни в специальной больнице у них появились отчетливые суицидальные мысли, чего не было ни в момент ареста, ни в следственной тюрьме, ни во время этапирования.

Типичные изменения характера (иначе — фаза адаптации). В свое время Б. Беттельхейм [9] поражался тому, что человек в состоянии вынести столько, не покончив с собой и не сойдя с ума. Бессрочное заключение в психиатрической больнице, являвшееся конгломератом сверхсильных стрессоров длительного действия, тем не менее не приводило к суицидальным попыткам у заключенных-диссидентов.

Бессрочность существования в больнице-тюрьме приводит к переживанию утраты будущего. Без фиксированной точки отсчета в будущем человек не может существовать. Узники психиатрических больниц, в отличие от узников политлагерей, такой точки отсчета не имели. То, что узники больниц рассказывали о своем периоде адаптации к условиям больницы, позволяет говорить о таких изменениях характера, как появление безразличия к прежде значимым раздражителям, снижение внешних проявлений эмоциональности. Вероятно, это отражает возникновение той самой защитной апатии, о которой сообщал на примере узников нацистских концлагерей В. Франкл [6, с. 137].

Однако не следует смягчать ситуацию. Все без исключения исследуемые сообщают, что окружающие их узники-уголовники, как тяжело больные психически, так и вполне сохранные (а было немало и таких), периодически на фоне привычного ровного безразличия, апатии проявляли выраженное агрессивное возбуждение. На наш взгляд, здесь идет речь не о собственно психотическом, болезненном возбуждении, вернее, не только о нем. По-видимому, и апатия, и агрессия — имманентные, неизбежные состояния в тех условиях, взаимодополняющие друг друга. Более того, можно предположить, что именно этот «маятник» состояний есть явление защиты. Исследователи психологии узников нацистских концлагерей также высказывают такое предположение [6, с. 138].

Судя по описаниям узников-диссидентов, их поведение в больницах отличалось большей уравновешенностью, отсутствием ауто- и гетероагрессии. Тщательный опрос позволяет нам привести перечень позиций (по мере уменьшения их субъективной значимости; опрос проведен авторами), позволивших этим людям сохранить свое «я» в условиях такой «тотально-репрессивной организации» [13]:
     1) Вера в Бога. Если вначале искренне, глубоко верующими считали себя лишь некоторые, то в конце заключения в больницах уверовали почти все.
     2) Уверенность в том, что твои политические убеждения состоятельны и ты не страдаешь психическим заболеванием.
     3) Привыкание к жутким условиям (ср. апатию по В. Франклу).
     4) Уверенность, что мир, в том числе и психиатры в других странах, знают о тебе и хотят помочь, защитить, спасти тебя (увы, мы знаем, что в действительности все было не так, мир жил своей жизнью, и подавляющее большинство психиатров не желало «пачкаться политическими интригами»...).
     5) Информация с воли, пусть и скудная, прорывавшаяся иногда в эти почти герметичные учреждения, помогала не ощущать депривацию, укрепляла уверенность в том, что «мир знает о моих страданиях и борется за меня».

От себя мы можем добавить то, чего не высказал ни один из исследуемых, не мог, не должен был высказать. И мы не смели задавать такой вопрос... Но мы уверены, что именно массивные дозы нейролептиков, которыми казнили психику диссидентов, одновременно спасали их, уменьшая боль разрыва с близкими, боль от ощущения безысходности и даже саму физическую, реальную боль от побоев. Спасая — казнили, или казня — спасали...

Р. Бартон [8], изучая совершенно иной феномен — так называемый «больничный невроз» у больных шизофренией — в обычных американских лечебницах, определил следующие причины специфической невротизации пациентов, которые, на наш взгляд, обусловливают и специфические изменения характера узников специальных психиатрических больниц в СССР: 1) потеря контакта с внешним миром; 2) вынужденное безделье; 3) непререкаемый авторитет персонала; 4) потеря близких, личных вещей и личных дел; 5) чрезмерное применение лекарств; 6) атмосфера опеки; 7) потеря перспектив за пределами лечебного учреждения.

При поступлении в любую тотально-репрессивную организацию человека лишают его обычного внешнего облика, средств и возможностей его поддержания, поэтому он страдает от обезличивания. Тем не менее в этих условиях проявляются нравственные и культурные ценности у людей, имевших их до начала репрессий. Здесь уместно вспомнить наблюдения Э. Коэна [11] о нацистских концлагерях: «Действительно, были заключенные, не охваченные полностью эгоизмом, у которых еще оставалось место для альтруистических чувств и переживаний и которые сострадали своим сотоварищам. По-видимому, условия обитания в концлагере не смогли оказать на них такое же влияние, как на других заключенных».

То, что писал В. Франкл о своих соузниках по Освенциму, вполне приложимо к диссидентам, пережившим опыт заключения в советских психиатрических тюрьмах: «Они никогда не рассматривали лагерную жизнь как простой эпизод — для них она была скорее испытанием, которое стало кульминацией их жизни. Об этих людях, во всяком случае, нельзя говорить, что они испытали регрессию; наоборот, в моральном отношении они испытали прогрессию, претерпели эволюцию — в моральном и религиозном отношении. Ведь у очень многих заключенных именно в заключении и благодаря ему проявилась подсознательная, т.е. вытесненная, обращенность к Богу» [6, с. 144].

Так проходили годы. За ними начиналась другая жизнь. Иная, желанная... Но — не свобода. Эта жизнь не могла быть свободной по ряду причин.

Исследователь — объективный, непредвзятый исследователь — не должен быть судьей, его дело — не выносить приговоры, но понимать. Было бы чрезвычайно просто назвать имена врачей, обрекших своих безвинных сограждан на столь интенсивные муки, и тем самым закрыть тему. Но имена исполнителей здесь второстепенны. Впрочем, как и имена жертв.

И все же... Как объяснить, что психиатр А.В. Снежневский, истово защищавший права своих пациентов во фронтовом госпитале во время страшной мясорубки, именуемой Второй мировой войной, — что этот же А.В. Снежневский освящал своим академическим титулом и научными регалиями психиатрическое заключение диссидентов?.. Вечный вопрос. Вспомним французского историка Люсьена Февра, вопрошавшего: «Как объяснить, что Боден, великий Жан Боден, один из могучих умов своего времени... как он мог в 1580 году напечатать одну из самых удручающих книг этой эпохи — «Трактат о демономании колдунов», книгу, переиздававшуюся несчетное число раз?» [5, с. 497].

Ответ — не в личных качествах Ж. Бодена или А. Снежневского. Он — в ментальности эпохи и общества. Каждой цивилизации присущ собственный психологический аппарат. Он отвечает потребностям данной эпохи и не предназначен ни для вечности, ни для человеческого рода вообще, ни даже для эволюции отдельной цивилизации. Ментальность, способ видения мира, отнюдь не идентична идеологии, имеющей дело с продуманными системами мысли; она во многом — может быть, в главном — остается непрорефлектированной и логически не выявленной. Ментальность — это не философские, научные или эстетические системы, а уровень общественного сознания, на котором мысль не отчленена от эмоций, от латентных привычек и приемов сознания — люди ими пользуются, обычно сами того не замечая, не вдумываясь в их существо и предпосылки, в их логическую обоснованность [2].

Все эти, казалось бы, отвлеченные философские рассуждения прямо связаны с нашей темой. Ибо паранойя (а именно этот диагноз в различных модификациях выставлялся диссидентам) может быть понята только в непосредственной связи с той культурой, к которой принадлежит больной, так как бред есть такое ложное убеждение, которое несовместимо с убеждениями именно данной культуры. Диагностика паранойи усложняется, когда речь идет о больном, принадлежащем к чужой и малознакомой культуре [21]. Не учитывая существующих в определенной культуре норм и традиционных взглядов, психиатр, диагностирующий паранойю, совершает заведомую ошибку.

Сознательно отвлекаясь от сегодняшних изменений в СССР, мы задаем себе вопрос: что лежало в основе практики диагностирования психозов у диссидентов? Если менталитет общества действительно включал в себя непоколебимую веру в декларируемые государством идеологические ценности, то вина врачей в таком случае минимальна, ибо тогда их грех — от неведения.

К сожалению, неведения не было, позиция Снежневского и К° была осознанной. Есть одно абсолютное доказательство того, что общество не испытывало иллюзий ни по отношению к своим лидерам, ни по отношению к государственной идеологии. Это неоспоримое доказательство — в фольклоре, в тысячах и тысячах остроумных анекдотов, циркулировавших в обществе десятилетиями, несмотря на опасность «распространения заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй», — как было сказано в статье 190—1 Уголовного Кодекса РСФСР, что служило обычной формулировкой судебного обвинения диссидентов. Анекдотов, откликавшихся немедленно на любые идеологические новации, в том числе и на саму практику использования психиатрии для расправы над анекдотчиками...

В такую жизнь, в такое общество они возвращались из психиатрических больниц. Возвращались не все, лишь некоторые. Кто-то — чтобы навсегда покинуть страну, кто-то — чтобы спустя какое-то время опять идти под суд «за антисоветскую деятельность».

Освобождение из психиатрического заключения, как правило, было ступенчатым. Жестокие стены специальных психиатрических больниц сменялись на более мягкие, более открытые стены обычных психиатрических лечебниц. Лишь спустя месяцы начиналась собственно свобода.

По воспоминаниям самих узников, а также из их ответов следует, что значительная часть их после освобождения замечала у себя ранее отсутствовавшие симптомы, которые мы вправе отнести к невротическому кругу. Это чувство усталости, ухудшение концентрации внимания, возбудимость, вегетативные нарушения, раздражительность. В свое время были проведены аналогичные исследования оставшихся в живых узников нацистских концлагерей [14]. Сравнение с нашими данными представлено в таблице.

Сравнение нарушений

Читать часть 2
Tags: С.Глузман, карательная психиатрия
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments